Но в смысле содержательности текст Панфила принципиален. Он ни на йоту, ни на строчку не отступает от основной темы: человек (и не просто человек, а вот лично я, ты, он, она) смертен – но, и покуда жив, он (то есть опять же я) привязан к смерти тысячами нитей: умирает друг, ты убиваешь себя, пытаешься убить жену, рад, что ее не убил, но она все равно потом покончит с собой, еще и приснится тебе в этот момент.

Я не против. Давайте называть то, что делает Панфил, литературой. Главное – не искать в его текстах качеств произведения (в том смысле, в каком различал текст и произведение Ролан Барт): они не замкнуты на себя (не представляют самореферентной системы, отсылающей к какому-то смыслу), они не связаны ни с какими традиционными или новыми наборами правил и жанровыми или иными иерархиями, они не-сделаны (то есть не являются демонстрацией мастерского достижения поставленных целей).

Панфил вообще не писатель. Он не пишет книг. Он записывает опыт осознания собственной человечности (читай – конечности), каковой понимает как путешествие между Здесь и Вовне. Именно туда он и предлагает сбежать в заголовке. Вовне той самой культуры (если жизнь наша созидательна и плодотворна) или тупой рутины (если она таковой не является). К корням. К факту собственной смертности – а значит, к присутствию чего-то, мощь нашего разума превосходящего, «неизвестного». Челночное путешествие Извне вовнутрь, хроникой которого является текст, автор характеризует как процесс привыкания к «маске нормального человека». Впрочем, я бы точности ради слово «нормальный» опустила. Хотя, вероятно, так понятнее…

Теперь о личных впечатлениях. При том, что текст Панфила предельно нелитературен, в нем отыскались по меньшей мере два героя, которых я искренне полюбила – как люблю героев Диккенса или Чехова. Один – «восьмидесяти-с-лишним-летний дядя Петя» появляется в самом начале. Он почти ничего не видит: один глаз поражен катарактой, а второй он еще в послевоенное время проиграл в карты какому-то бандиту. Посторонние, правда, считают, что глаз дядя Петя потерял на войне. И тому есть документальное подтверждение: инвалидские корочки, которые дядя Петя (тоже после войны) купил у тех же бандюганов. Но главное, что и этот дядя Петя – даже такой типичный литературный герой – оказывается для автора мостиком в неизвестное. В определенный момент он собирает на себе весь символизм текста – чтобы навсегда исчезнуть со страниц книги. Но только не из читательской памяти. Потому что именно такого рода персонифицированный символизм дольше всего и помнится.

Второй полюбившийся мне герой, Габриэль, – вообще офицер румынской госбезопасности.